Пишу без всяких дат, к которым обычно приурочивают публикацию о художнике. Просто захотелось напомнить об этом прекрасном графике и его великолепной книжке («Вчера, позавчера», Л, «Художник РСФСР, 1972»). Милашевский не был критиком или теоретиком искусства, но так тонко и верно чувствовал «движение времени», что в этой книжке отметил ту «революцию», которая сотрясала искусство на грани веков (и уже вяловато но продолжается в наши дни!). Коллизии удивительным образом повторяются!
Ему помогло разобраться в ситуации разнообразие полученного художественного образования. Сначала вполне традиционное обучение в Саратовском реальном училище, где рисование преподавал знаменитый Коновалов, учивший еще Виктора Борисова-Мусатова и Павла Кузнецова, потом в Харькове учился у частных педагогов, которые за границей уже вдохнули воздуха «нового» модернистского искусства, потом обучался в Петербургской академии и в художественной студии, а также персонально у Бенуа и Добужинского, о которых он пишет в своей книге с любовью и пиететом. Вообще учился он очень своеобразно - брал только то, что соответствовало его внутренним устремлениям.
Положим, авторскую свободу в рисунках у Бенуа, а у того же Добужинского позаимствовал не его художественную манеру, а полную невозмутимость при работе на «пленэре», в окружении глупо комментирующих рисунок зевак. Очень был проницательный, с талантливым глазом и рукой, которая могла запечатлевать тончайшие душевные нюансы. В графике это просто необходимо! Она, на мой взгляд, как-то ближе к сердцу художника, чем живопись.
Взгляните, как Милашевский необычно изобразил себя самого на автопортрете с альбомчиком и спичкой в руке, которую он тоже сделал «орудием производства», то ее заостряя, то зажигая и гася, и только потом окуная в тушь (Автопортрет, 1931, бум., тушь, спичка). Какое сосредоточенное выражение лица, но понимаешь, что видимость суровости в любой момент может преобразиться в улыбку, подчас, правда, весьма ироничную. Контраст более энергично зачерненного лица - глаз, бровей, усов, - и легких тушевых «завихрений» волос и одежды привносит в портрет разнообразие внутренних состояний, их движение, устраняя монотонную неподвижность.
В ситуации разброда, когда «новаторские» течения - кубизм, абстракция, всевозможные придумки, уже почти отошедшие от пластического искусства, стремились подмять под себя всю классическую культуру, Милашевский сумел выбраться из возникшего лабиринта. Отверг не только искусство рутинно- академическое, но и «новое», внешне неслыханно свободное, порвавшее все связи со старым…
Милашевский увел за собой талантливых художников-графиков, образовавших группу «13», ставшую неким «малым» прообразом возникшего в послереволюционном российском искусстве большого стиля-«поэтического реализма» (как я его называю, потому что название «социалистический реализм» дает этому направлению вульгарно-социологический оттенок, с которым стараниями Михаила Лифшица уже в 30-годы было покончено). По сути, он и его группа показали, как надо теперь писать, оставаясь в рамках реалистической образности (древнего принципа «подражания природе» - мимесиса), но обновив зрение, сделав его более острым, эмоциональным, отражающим ускоренное движение времени.
Сам он считал, что его техника быстрого рисунка тушью, стала «полиграфическим лицом эпохи, ее метой, визитной карточкой». В лучших, образцах его графики так оно и было.
Его жанры в графике многообразны. Это и пейзажные работы, и иллюстрации, и портреты. Художник оставил более сорока писательских портретов, с которых должна была начинаться одна из издательских серий. Тут мы встречаем таких авторов, как Мандельштам, Бабель, Павел Васильев… Какая, однако, у всех этих незаурядных писателей трагическая судьба!
Удивителен портрет Мандельштама (1932, бумага, тушь, спичка). Меня всегда поражало, что даже на «двойной» тюремной фотографии поэта, есть какое-то умудренное спокойствие и внутренний свет. В нескольких графических портретах Мандельштама, выполненных Милашевским, везде ощутима эта скрытая улыбка, которая утепляет колючесть и заостренность мелких тушевых линий лица и головы.
Два портрета Бабеля поражают своим различием. Первый открывал том с «Конармией» (1932) и после расстрела Бабеля в 1940 году уничтожался вместе с его книгами. Я бы сказала, что это не столько сам Бабель, сколько его «двойник», несколько «идиотический» военный корреспондент Лютов - с улыбочкой на устах, с круглыми очочками, сквозь которые все ужасы происходящего как бы не вполне виделись и осознавались. Но есть у Милашевского и другой Бабель, которого помогла найти девочка «с пухлыми губами »(ее портрет на обороте рисунка) - Бабель доброжелательный, яркий, веселый, душа компании, которому и впрямь не место на первой странице «Конармии».
Замечателен портрет поэта Павла Васильева (1932, бумага, тушь, карандаш, спичка) в 1937 году расстрелянного в Лефортовской тюрьме за мнимое покушение на Сталина. Как и полагается российскому поэту, ему было 27 лет. Этот мгновенный рисунок карандашом, потом слегка подправленный «спичечными» тушевыми завитками и линиями, дает образ необычайно живого, взрывного, внутренне подвижного человека, по-есенински склонного к эмоциональным эскападам.
Все три портрета погибших в сталинских застенках или лагерях литераторов спонтанно импровизационны и созданы за один сеанс, но оставляют в душе «долгое» эхо, очень запоминаются.
И еще хочется показать портрет Корнея Чуковского (карандашная работа начала 20-х годов), где герой необычайно напоминает главного персонажа своего «Крокодила», и это вовсе не шарж, а веселая и умная констатация автопортретности экзотического героя чудесного писателя, который «по улицам ходил» и «по-турецки говорил». Есть любопытный момент биографии Милашевского, связанный с Корнеем Чуковским.
Однажды иллюстрации молодого художника к Диккенсу должны были обсуждаться в издательстве «Academia», причем было ясно, что ожидается полный провал. Но в это время по коридору случайно проходил Корней Чуковский, Милашевский его углядел и затащил на обсуждение, быстро показав рисунки. И горячая речь Чуковского на самых высоких голосовых тонах совершила переворот в умах и сердцах принимающей комиссии. Надо сказать, что подобные ситуации для России характерны. Каждый из нас может вспомнить, как какой-то свежий и страстный голос переламывал совершенно «непрошибаемую» ситуацию и приводил к победе. Один в поле еще какой воин!
А сколько у художника интересных и запоминающихся иллюстраций, хотя, конечно, необходим тщательный отбор лучшего.
Лидин передавал слова Милашевского о том, что художник должен оставить хотя бы всего одну линию, но только свою. Нередко это важнее километровых полотен …
Эта «одна линия» причем, безусловно, своя от графики Милашевского конечно же осталась! А его точные, глубокие и провидческие суждения об искусстве говорят о том, что все это не только талант и «спонтанность», а укорененное знание классической традиции, высокий профессионализм, помноженный на остроту и динамичность восприятия.
Вариант статьи опубликован на литературном портале "Литроссии" от 5 июня 2026 года.
Комментарии
Прекрасный очерк. Одна своя
Прекрасный очерк. Одна своя линия. Как у Милашевского. PS Хорошо бы добавить его автопортрет
самый интересный
портрет из всех приведенных в этой статье - Осипа Мандельштама! спасибо за публикацию!
Добавить комментарий