Я иду… ты идёшь. Из цикла «Фотографии памяти»

Филипп Филиппыч Благов, или для своих Филфил, придвинул кресло к окну и, уткнув ноги в горячую батарею, с удивлением разглядывал белоснежный двор, ещё недавно радовавший разноцветьем осени. 

С утра завьюжило, и Москва ссутулилась… укуталась… засеменила. 

Метель невидимой метлой гоняла снег, превращая его в длиннохвостого дракона. 

Филфил вспомнил, как, укладывая Алечку спать, рассказывал ей давно выдуманную историю про огромного удава — метров пяти длиной, который взбирался на высоченное дерево, чтобы съесть птенчиков из гнезда. Но мама-птица клюнула его прямо в нос, и он полетел вниз… зацепился за ветку и завязался в узел. 

Сколько он ни просил о помощи — никто не решался. Боялись. 

— И только одна смелая девочка… я не помню имени… 

— Аля! Аля! — кричала дочка. 

— Точно! — «вспоминал» он. — Аля взяла с удава слово никогда не охотиться на маленьких птенчиков и, потянув за хвост, освободила его. Ура-а-а! 

И с каждым днём удав становился длиннее, дерево — выше, а Аля — чуть старше. 

Женщина с сумкой почтальона через плечо, в «партийных» белых бурках, в оренбургском, припорошенном снегом платке, наклонив голову, устало шла по улице. 

Известная на районе почтальон Маша Ивановна любила свою работу. 

Рано оставшись вдовой (он был военный инженер и сгинул где-то в «горячей точке»), она воспитала сына, который пошёл по его стопам и служит в далёком «закрытом ящике». 

Одна. 

Как говорила: «Разношу радости и неприятности, ну и, конечно, пенсии». 

Машу Ивановну любят, делятся с ней радостями и неприятностями, ждут. 

Чего она не любила, так это зиму и «хрущёвки» без лифта. 

Вот и сейчас она направляется к одной из них, где живёт на пятом этаже пенсионер Благов. Не его вина… но пятый этаж, да ещё зимой, когда на ней одежды больше, чем в универмаге. 

А ещё у них была игра… Он учил её говорить по-взрослому. 

— Я иду… — начинал он. — Ты?.. 

— Идёшь! — заканчивала она. 

— Они?.. 

— Идут! 

— Ты поёшь!.. Он?.. 

— Поёт! 

— Браво! Аля — молодец! 

Алечке было около пяти… Жена пришла с работы и сказала, что ей дали бесплатную путёвку на юг. 

Он стоял в очередях за курортным снаряжением и просил её за них не беспокоиться. 

Она и не беспокоилась. 

Через три недели пришла телеграмма: «Пойми и прости». 

Потом развод, и она уехала, забрав дочку. 

Так и не женился. Осерчал. Закоченел. Прожил жизнь раньше времени. 

Маша Ивановна вошла в подъезд, где у открытой двери одной из квартир стояла немного сказочного вида старушка в кофточке с кружевным воротничком и кружевными рукавами. Из-под юбки выглядывали вязаные сапожки с подошвой от старых кед. 

— Наша Маша пришла, пирожков принесла! Заходи, Маш Иванна! Щас чайник поставим… будем чай распивать да блины уплетать… с вареньем! 

Маша Ивановна стоптала с бурок снег и протянула старушке сумку. 

— Подожди с блинами. Мне ещё к верхолазу взобраться надо. Дай его конверт достану… 

Он вспомнил первую зиму, когда остался один. Про жену не думал. Может, и его в чём вина. 

Аля! 

Не мог слушать радио, не включал телевизор — боялся услышать детское пение или смех. Вот так же сидел и подвывал вьюге. 

Позже пришло письмо с просьбой не искать дочь и не портить ей жизнь… она маленькая — всё забудет. 

Годы прошли, но боль не исчезла… затаилась, спряталась за будни, за работу. Потом появилась снова — прямо в сердце — и уже не уходила. 

— Ну, давай! Скоро не жди. Я тебе между третьим и четвёртым «телеграмму отобью», — Маша Ивановна постучала по перилам. — А мы монтажники-высотники! И с высоты вам шлём… чего? 

— Привет! — радостно закончила старушка. 

«Что-то пенсия сегодня долго», — подумал Филфил. 

Он достал из кармана письмо и, надев очки, стал прошёптывать, как бы читая про себя: 

«Здравствуйте, уважаемый Филипп Филиппыч! 

Меня зовут Алевтина Филипповна. А по-детски — Аля. 

Даже не знаю, с чего начать… Вот помню: „Я иду… Ты — идёшь!“. А вы помните? 

Сорок дней как похоронила маму. Она долго болела и уже под конец рассказала, что было. Что винила себя всю жизнь и жалела, что потеряла. И что Бог её наказал. 

Жалко её очень. 

Я очень хочу тебя увидеть. Я скоро приеду и… Я целую. Ты целуешь. А мы — поцелуемся. Ты помнишь? Правда ведь?» 

Маша Ивановна приближалась к своей цели. Ворчала: 

— Я всегда говорила: как стал пенсионером — переселите его на первый этаж или в дом с лифтом. Куда там! Тортик дружным коллективом съели — и прощай. 

Она посмотрела наверх: оставался один пролёт — самый тяжёлый. 

— Ну, он же не виноват, что старый. Нормальный мужик, вежливый. Давай, поднимайся, рабочий народ! 

Филфил задремал и в который уже раз отвечал Алечке, что он помнит… и что Бог его услышал… что он простил маму давным-давно и пусть земля ей будет… 

— Алечка! 

Он всхлипнул. 

Раздался звонок. Резкий, неожиданный. 

«Алечка приехала! Я ждал… всю жизнь! Сейчас! Я сейчас… В кармане у меня — достань… таблетки»… 

Маша Ивановна позвонила ещё раз и ещё. 

— Просыпайся, детвора! Тётя Маша у двора! Благов! Филфил! Откройте! 

Прислушалась. В квартире было тихо. 

— Ну вот! Неужели ушёл? Ну надо же! Знает ведь, что сегодня приду. Ну люди! Второй раз ни за что не понесу. 

Прислушалась и прокричала в дверь: 

— Сам попрёшься в такую погоду! 

Старушка снизу с радостью спросила: 

— Отдала? 

— Кабы отдала… его дома нет! 

— Как это? 

— Вот так! Звонила, звонила… — Маша Ивановна нахмурилась. — Слушай, может, в аптеку выскочил? А? Не случилось ли чего? Может… 

— Да не выходил он вроде… Я ж тут как часовой, — отозвалась старушка. — Пойдём, Маш Иванна, чай пить с блинами… Может, не углядела… Вышел и щас придёт, а мы его в окошко-то и увидим. И чаем напоим. Пой… 

Она не договорила. Где-то наверху раздался стук по перилам. И крик с выдохом: 

— Дома я! Маш И… 

— Да погоди ты со своим чаем! Дома он… Господи! Благов! Стой, где стоишь… дверь не закрывай! 

Она сорвала с головы платок. 

— Филфил! Слышишь? Я иду! 

И почти побежала вверх по ступенькам. 

Старушка подбежала к лестнице и тоже прокричала, взявшись за перила: 

— Мы идём! 

Сделав шаг и взглянув вверх, она сошла вниз и громко, как могла, прокричала: 

— Она идёт!