Когда грянула Великая Отечественная, Григорий, несмотря на сильную близорукость, сразу же пошел в ополчение и прошагал всю войну — от обороны Москвы до самых стен Рейхстага. Начинал войну лейтенантом, закончил майором, политруком, начальником штаба 160-го гвардейского стрелкового полка, 54-й гвардейской стрелковой дивизии, 61-й армии Белорусского фронта. Абрамович выступал перед однополчанами с оперативными сводками о положении на фронтах.
Общение с солдатами сей боевой майор подкреплял яркими примерами. Фашисты тем не менее сбрасывали на позиции советских войск агитационные листовки, и Григорий с удивлением увидел там свою фамилию: солдат призывали сдаваться и переходить на сторону немцев, всадив напоследок штык в пузо трусливого комиссара Абрамовича или Рабиновича: «У жида-политрука морда просит кулака».
Но Абрамович никак не был, как презрительно обзывали штабных, тыловой крысой. И в партию Григорий вступил отнюдь не из карьерных соображений, но аккурат перед атакой, откуда возвращались только везунчики. Ему повезло вдвойне, поскольку он не только вернулся, но и был отмечен командованием. Из всех воинских наград он особенно дорожил первой, медалью «За боевые заслуги», хотя был удостоен орденами Красной Звезды и Великой Отечественной войны, а также медалями за взятие Варшавы и Берлина. Фронтовая дружба связала его с молодым майором, Александром Крейном (1920–2000). Крейн станет впоследствии создателем и директором Государственного музея А. С. Пушкина в Москве. Сохранилась фотография (она и наши дни висит в этом Музее), где они 8 мая 1945 года стоят в Берлине около Бранденбургских ворот.
А вот что вспоминает об Абрамовиче его однополчанин, капитан Иван Побединский: «Я таких друзей-товарищей на фронте обрел!.. На всю жизнь. По службе я подчинялся Григорию Львовичу. Он был старше званием и возрастом. Уроженец Ельца, почти земляк. Тогда я не знал, что воюем вместе с известным ученым, что по его учебникам студенты в институтах будут учиться. Обрушит на тебя неправедный гнев начальство, Львович улыбнется, скажет: "Не переживай, Иван. Когда-нибудь будем подчиняться не погону, а уму!" — И на душе полегчает». А вот выдержка из его письма Абрамовичу: «Милый друг и родной брат, ты не можешь себе представить, как я чертовски соскучился по тебе. Почти четыре года одной ложкой, из одной миски черпали редкое счастье и частое горе. Я уважал и уважаю тебя как человека, товарища и командира. Пишу искренне — обязан своей жизнью тебе». После войны Побединский стал сельским учителем и получал от боевого товарища Абрамовича ценные советы, толковые и орфографические словари.
В августе 1945 года Григорий возвратился в Москву. Случилось так, что он ехал в штатском в военкомат оформлять бумаги об увольнении из армии, и в трамвае к нему пристал мужик в сильном подпитии: «Ну что, жид, наши немцев победили, а ты, небось, в Ташкенте отсиживался”. Понял ли тогда Абрамович, что то была примета нового времени, что после разгрома нацизма вирус шовинизма и антисемитизма поразит и народ-победитель!
А дома его ждала семья, вернувшаяся к тому времени из эвакуации в Пензенской области, где Екатерина Михайловна всю войну заведовала детским домом. В качестве скромного трофея отставной майор привез три немецкие пишущие машинки, которые благодаря московским умельцам сразу же были переделаны на русский шрифт. Он целиком уходит в работу, проворно отстукивая одним пальцем статьи для Ученых записок МОПИ, академических сборников «Вопросы теории литературы». Его интересуют проблемы творчества Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, вопросы теории словесности.
Он целиком ушел в работу и сидел обыкновенно за массивным дубовым столом, причем настолько погружался в дело, что не реагировал на окружающее, даже на шумные игры детей. Из-под его пера вышло много научных статей. Но главный его конёк — чтение лекций. После войны он продолжал работать в МОПИ, а одновременно его пригласили преподавать и в МГПИ им. Ленина. Студент-вечерник 1948 года, поэт Илья Лапиров, живший потом в США, вспоминал, как они ловили каждое слово Абрамовича, а конспекты его лекций стали для них ориентиром на всю жизнь.
Все же основной для Григория была его работа на кафедре русской литературы МОПИ, где подобрался отличился коллектив единомышленников. Кафедра славилась тандемом двух лекторов — лиричного Абрамовича и едкого Ульриха Фохта (1902–1979), причем у каждого были свои поклонники и почитатели. В жизни же они были близкими друзьями.
Фохт был яркой личностью в науке, его волновал сам процесс рождения мысли, борьба и столкновение мнений — в любых формах, будь то книга, статья, рецензия, выступление на конференции, научном заседании, студенческом семинаре, обсуждении чьей-либо работы. Он был восприимчив ко всему новому, зарождающемуся. Ценитель всего прекрасного, он (только официально!) был женат семь раз, и в каждую новую свою пассию был влюблен без памяти.
Теоретик до мозга костей, он и лекции по русской литературе читал с теоретическим уклоном, стремясь объяснить обилие фактов общими закономерностями общественного и художественного развития. Не то Абрамович, отличавшийся системностью мышления, и непременно апеллировал к «чувствам добрым». Если перефразировать слова Виссариона Белинского, Григорий Львович был влюблен в поэтическую идею, как в прекрасное живое существо, созерцал ее во всей полноте, потому идея являлась в его лекциях не отвлеченной мыслью, не мертвой формой, но живым созданием.
Ульрих немало не стеснял себя в выражениях. Говорили, что именно ему принадлежит шутливая модель композиции диссертации: «Водная часть», «Обвор литературы», «Интертрепация фактов», «Выгоды». Ученик Валерьяна Переверзева (1882-1968) («переверзавец», как он себя называл), Фохт в молодые годы отдал дань вульгарному социологизму, но особая системность мышления осталась у него навсегда. И он, конечно, переживал, что ни он сам, ни другие ученики не выступили в защиту Переверзева, когда того начали сильно клевать марксистские ортодоксы типа Владимира Ермилова (1904-1965). Он переживал, что в 1938 году, когда Переверзев оказался в ГУЛАГ-е, многие его прежние ученики малодушно смолчали.
Надо сказать, что в военные годы Фохт сам дважды подвергался аресту. В первый раз, когда он вместе с МОПИ отправился в эвакуацию в Магнитогорск, где был тут же схвачен карательными органами как этнический немец. Дело пахло то ли сибирской, то ли казахстанской ссылкой, а то и ГУЛАГом, так что спасти его могло только вмешательство ЦК партии. И ему повезло. Кому-то из его друзей удалось дозвониться до его старого коллеги Александра Еголина, ставшего тогда заместителем отдела агитации и пропаганды ЦК. Тот добился резолюции Сталина «разобраться», и Фохт был выпущен на свободу. По возвращении в Москву, он снова был арестован, но, по счастью, снова спасен Еголиным.
Однако сколь же разными были эти два лектора! Григорий Львович славился своей доброжелательностью, был вежлив и внимателен к людям. Причем это вовсе не было стремлением «угождать всем людям без изъятья», ради каких-то личных выгод. Он старался видеть в человеке только хорошее и был приветлив со всеми, хотя находились коллеги, ехидничавшие на его счет: «Что это Григорий Львович расшаркивается перед каждой штафиркой?!».
Добавим к сему деятельное человеколюбие как неизменное состояние души Абрамовича. Не то Фохт, что своим холодным умом «поверял алгеброй гармонию», часто относился к людям настороженнно, откровенно презирал невежд и бездарей. Если Абрамовича студенты нарекли Братцем Кроликом (возможно, и из-за присущих ему кротости и доброты), то Фохт получил прозвание — Братец Лис, стремившийся из этого Кролика «суп сварить». Но как ни тщился Лис заманить Кролика в ловушку, в той баталии именно второй одержал победу — и был таков.
Между тем, в стране разворачивалась антисемитская кампания, последовавшая за расстрелом Еврейского Антифашистского комитета. Активизировалась борьба с так называемыми «безродными космополитами» и «низкопоклонниками перед Западом». По иронии судьбы одним из главных застрельщиков-обличителей — «врагов советского патриотизма» стал соавтор Абрамовича по учебнику для школ Фёдор Головенченко, к тому времени зам. зав. отделом агитации и пропаганды ЦК.
В марте 1949 года он выступил с докладом «О борьбе с буржуазным космополитизмом в идеологии» в Высшей партийной школе при ЦК, в Военно-политической академии им. В. И. Ленина, Академии общественных наук, в других ведущих идеологических учреждениях страны. Он вел партийную линию так прямолинейно и истово, что получил «окорот» от самого «отца народов». «Вот мы говорим "космополитизм," — разоткровенничался однажды Федор на заседании редакторов партийных газет. — А что это такое, если сказать по-простому, по-рабочему?
Это значит, что всякие мойши и абрамы хотят занять наши места». Однако Головенченко лишь выдал желаемое за действительное. Неслучайно этого незадачливого борца с «мойшами и абрамами» вынесли из собственного кабинета на Старой площади с инфарктом. Тогда-то Москву и облетела приметная фраза Льва Кассиля: «И у них бывают инфаркты». Разжалованный Головенченко впоследствии получил кафедру русской литературы в МГПИ им. В. И. Ленина, где продолжал бороться за “чистоту рядов” теперь уже уже в главном советском педвузе.
Но с отставкой одиозного Головенченко борьба с космополитами в литературе и искусстве отнюдь не прекратилась: напротив, она только набирала обороты. Обвинение в космополитизме сопровождалось судами чести, лишением работы, а часто арестом и ссылкой. По данным Ильи Эренбурга, до 1953 года был арестован 431 еврей — представитель литературы и искусства: 217 писателей, 108 актеров, 87 художников, 19 музыкантов. Что до известных филологов, то «низкопоклонниками» были заклеймены Борис Эйхенбаум, Виктор Жирмунский (1891–1971), Марк Азадовский (1888–1954), Григорий Бялый (1905–1987), Григорий Гуковский (1902–1950) (который умер в лагере).
Одним из активных проводников этой авангардной линии партии был тогдашний ректор МОПИ Фёдор Власов (1905–1975), который почитал за честь бороться за присвоение институту имени Лаврентия Берии. По словам литературоведа Бориса Егорова, Власов заслужил репутацию «известного погромщика». Это на его счету изгнание из института видного литературоведа, профессора кафедры зарубежной литературы Марка Эйхенгольца (1889–1953), автора фундаментальных работ по творчеству Эмиля Золя, научного редактора и комментатора собраний сочинений Золя и Гюстава Флобера. Он умрет в Гулаге.
В свою бытность Власов и его приспешники на одном из так называемых “судов чести” предъявили абсурдное обвинение одному еврею-историку, автору монографии о Якове Свердлове: что тот, дескать, сознательно (!) уклонился от написания монографии об Иосифе Сталине. Рассказывали, что уже в эпоху застоя на защите докторской диссертации Власова некоторые его жертвы демонстративно встали и стали наперебой говорить, какую злосчастную роль он сыграл в их судьбе...
А ранней весной 1953 года, в это урожайное для репрессий время, Власов и его присные решили расправиться с любимцами студентов — «нерусским» Фохтом, позволявшим себе произносить весьма рискованные для того времени сентенции, и попавшим под раздачу «космополитом по национальности» Абрамовичем. Искали только повод. А тут на кафедре русской литературы, где работали Фохт и Абрамович, как раз намечалась защита диссертации «Некоторые особенности реализма Пушкина и Гоголя на материале "Евгения Онегина" и "Мертвых душ"».
Чем не мишень для бдительных патриотов?! И хотя диссертантом был этнический русский, молодой сапер-фронтовик, орденоносец, сталинский стипендиат Виктор Глухов (1925-2001), «власовцы» вознамерились отыскать в его работе преклонение перед Западом. В результате защиту, где оппонентом выступал Фохт, превратили в двухдневный шабаш, разгром и провал диссертанта, да еще к тому же идеологический мордобой самого Фохта и всей русской кафедры. Когда же Ульрих наотрез отказался каяться и признавать (несуществующие) огрехи диссертации, то был изгнан из института. С требованием осудить «политически порочную» работу Глухова обратился Власов и к Абрамовичу, а когда услышал решительное «нет», пригрозил: «Смотри, Григорий Львович, в большую беду попадешь!», на что тот ответил словами Алёши Карамазова: «Что же, значит, планида моя такая».
Можно себе представить, что творилось тогда в семье Абрамовича! Хотя Григорий старался не посвящать домочадцев в подробности институтских дел, настроение было такое, что Екатерине впору было собирать чемодан с теплыми вещами и сухарями: ведь впереди маячил ГУЛАГ. Впрочем, свой жребий он решил принять безропотно, никак не рассчитывая на снисхождение.
Только ходил по комнате большими шагами, обреченно повторяя есенинское: «Скоро, скоро часы деревянные прохрипят мой двенадцатый час». Но рядом с ним была сильная и бескомпромиссная Екатерина Михайловна. Втайне от мужа (знала, что тот бы категорически запретил!) она ранним утром набрала домашний номер телефона Власова. Тот что-то вяло пробурчал в трубку и услышал резкое: «Что Вы себе позволяете, Фёдор Харитонович? Прекратите погром на кафедре! Если не оставите в покое Григория, я в ЦК пойду, выведу Вас на чистую воду!» Ошарашенный Власов пытался вставить хоть словцо, но только беспомощно повторял: «Екатерина Михайловна, успокойтесь! Григорию Львовичу ничто не угрожает».
А вскоре Министерство просвещения устроило проверку МОПИ, и тут свершилось нечто ошеломляющее. Как и его единомышленник Головенченко, Власов был освобожден от ректорства и «понижен» в должности — до зав. кафедрой советской литературы. А Абрамович и восстановленный на работе Фохт продолжали радовать студентов МОПИ, получившего в 1957 году имя Н.К. Крупской.
Забегая вперед, скажем, что Власов позже будет выказывать Абрамовичу показное дружелюбие и восхвалял его за честность и принципиальность. В 1970-е, на юбилейном институтском вечере он, вспоминая прошлые времена, признает: «Григорий Львович никогда не петлял, как заяц», а в ответ только и услышал чью-то едкую реплику: «Не тебе чета». Что до Виктора Глухова, то в 1954 году он благополучно защитил кандидатскую диссертацию, а впоследствии (в 1991 году) станет и доктором филологии, ведущим специалистом по русской литературе XVIII — начала XIX века, зав. кафедрой литературы Волгоградского педагогического института.
Впрочем, далеко не всё в жизни Абрамовича стало так безоблачно: написанную им докторскую диссертацию «Проблемы специфики литературы и литературного развития» он в 1952 году послал на экспертизу влиятельному Александру Ревякину (1900-1983), профессору, зав. кафедрой русской литературы МГПИ им. В. И. Ленина и главному редактору журнала «Литература в школе».
Диссертация как в воду канула. Сколько ни справлялся о ней Абрамович, вразумительного ответа не получал, а однажды Ревякин так прямо и сказал: мол, не время вам сейчас претендовать на докторскую степень. Отсюда следовало, что не в диссертации вовсе дело (и совсем не важно, в самом ли деле читал ли ее Ревякин!), а в нем, Абрамовиче. Чиновник от литературы прекрасно знал, откуда дуют партийные ветры, и, перестраховавшись, решил попридержать «труднопроходимого» соискателя. Диссертация “протомилась” у Ревякина семь долгих лет!
1953 год был знаменательным в жизни Абрамовича: вышла из печати главная книга Григория: учебник «Введение в литературоведение», предназначенный для студентов-филологов СССР. Тем самым было положено начало новому вузовскому курсу, дан научный подход к анализу и оценке литературных произведений, сформулированы законы историко-литературного развития. Не случайно академик АПН Леонид Тимофеев (1904-1984), с которым у Григория Львовича завязались длительные творческие связи и дружеские отношения, заметил: «Абрамович — это система».
Книга состояла из трех разделов: общего подхода к литературе, анализа литературного произведения и о литературном процессе. В первом разделе были затронуты такие проблемы, как содержание и форма художественной литературы, проблема народности и общечеловечности литературных произведений, вопрос о типичности и о «познавательно-воспитательном» значении художественной литературы.
Во второй раздел вошли главы, посвященные теме, композиции, сюжету и языку, стиховедению. Детально трактовался вопрос о литературном произведении, о художественных методах, и содержались сведения об основных направлениях в истории мировой литературы. Там же шла речь и о поэтических видах и жанрах. При этом акцент делался на историческом рассмотрении литературы. Характер историзма, обязательный в теории литературы, определялся взаимодействием исторически конкретного и общего. Подчеркивалось в то же время, сами теоретико-литературные определения имели различный содержательный объем.
Увы! В популярнейшей «Комсомольской правде» от 23 октября 1953 года появилась рецензия некоего Вадима Назаренко (1914-1984) с хлестким названием «В дебрях схоластики», где учебник Абрамовича подвергся самому огульному и безоговорочному шельмованию. Забавно то, что Назаренко, оценивая книгу по литературоведению, филологическим образованием отягощен не был и только начинал тогда печататься как литературный критик. Недостаток знаний он компенсировал откровенной руганью и журналистским лихачеством. Однако и он, и опубликовавший его разгромный отзыв на книгу редактор «Комсомолки» Дмитрий Горюнов (руководил газетой с 1950 года), по-видимому, не сомневались, что нанесли автору нокаутирующий удар. Но просчитались!
А все потому, что на дворе уже вступила в свои права ранняя оттепель и, вопреки ожиданиям сталинистов, обструкция учебника печальных последствий для Абрамовича не возымела. В «Литературной газете» от 15 декабря 1953 года литературовед Тамара Мотылёва (1910-1992) прямо указала: «Попытка, сделанная В. Назаренко начисто изничтожить эту книгу на основе нескольких, выхваченных из контекста малоудачных формулировок, совершенно несостоятельна… Рецензент не затронул ни одного теоретического вопроса, отделавшись лишь поверхностными придирками».
В целом доброжелательными были отзывы об учебнике в журналах «Звезда» (1954, № 1), «Литература в школе» (1954, № 3), а также в широкой писательской среде («Разговор перед съездом», М., 1954). Более того, «Введение в литературоведение» было вскоре переведено на иностранные языки. На болгарском языке в переводе Димитра Добрева вышло даже два издания: в 1954 и 1956 годах. В Монголии учебник Абрамовича в середине 1950-х годов печатался главами из номера в номер в главном органе монгольского Союза писателей, журнале «Цог» («Огонек»), в переводе литератора М. Гаадамбы.
Интересно, что переводчик венгерского издания учебника (1955) Иштван Косарас уже в конце 80-х годов рассказывал, что это благодаря переводу учебника Абрамовича, он создал венгерское литературоведение и купил себе фешенебельный дом на Балатоне.
В 1956 году вышло 2-е издание учебника, исправленное и дополненное, и на одном из заседаний сектора теории литературы и эстетики Института мировой литературы им. А. М. Горького состоялось его обсуждение, в котором приняли участие ведущие литературоведы: Александр Соколов, Марк Поляков (1916-2011), Владимир Борщуков (1915-2002), Юрий Борев (1925-2019) и др.
Тем временем, в ИМЛИ была задумана первая в советском литературоведении попытка дать историческое освещение основных категорий теории литературы. Свою общую лепту внес Яков Эльсберг (1901–1976), тогда зав. отделом теории литературы, автор монографий «Вопросы теории сатиры» (1957), «О бесспорном и спорном. Новаторство социалистического реализма и классическое наследство» (1959). «Основные этапы русского реализма» (1961) и др. Он, однако, получил весьма неоднозначную репутацию, получив прозвища “советский Азеф” и , в “Краткой литературной энциклопедии” - “ Г.П. Уткин”. (с намеком на органы, с которыми он так продуктивно сотрудничал). Известно, что в период реабилитаций он получил немало нравственных пощечин.
И тем не менее именно Эльсбергу принадлежала идея создания многотомной монографии «Теория литературы». При этом он понимал, что в одиночку труд этот не осилить. Нужны были люди, и он сделал ставку именно на молодежь — группу вчерашних выпускников МГУ: Сергея Бочарова (1953-), Георгия Гачева (1929-2008), Вадима Кожинова (1930-2001), Петра Палиевского (1932-2019), Виталия Сквозникова (1929-2010), и других людей талантливых и ищущих.
Интересно, что против инициативы по созданию труда выступили некоторые литературоведы, хотя на самом деле они воевали, прежде всего, против Эльсберга. В дело вмешался и другой одиозный, некогда всесильный «свирепый литературный экзекутор» - Владимир Ермилов (1904–1965), известный в свое время травлей Маяковского и Платонова. Ермилов, равно как и Эльсберг, поняли, что поддержка атакуемых «прогрессивными силами» юных талантов сулит моральные дивиденды, а главное — сохранение своего положения во властной системе. Надо заметить, что Ермилов по той же причине поддержал своего зятя Кожинова, когда тот попытался заново открыть для русской культуры старательно забытого великого философа, культуролога и литературоведа Михаила Бахтина (1895–1975).
Вот как отозвался о литературной обстановке тех лет современник: «Ермилов тряхнул стариной, демонстрируя, что значит бить, именно бить наповал в полемике, вроде бокса без перчаток, как в оны годы бывало, чего, понятно, нынешние мастера закулисной склоки уже просто не умели». Поговаривали, что Ермилова поддержал тогда зав. Отделом литературы и искусства ЦК КПСС Дмитрий Поликарпов (1905-1965) (по инициативе которого, между прочим, в 1958 году была начата травля Пастернака). Таким образом, книга «Теория литературы» была спасена, причем Ермилов вошел в ее редколлегию.
В работе над проектом принял деятельное участие и Григорий Львович, ибо требовался теоретик литературы, не замаранный во время оно, и к тому же устраивавший как «прогрессистов», так и «реакционеров». Неудивительно, что выбор пал на автора «Введения в литературоведение», который в 1957 году был приглашен в ИМЛИ. Ему-то и было поручено возглавить группу по подготовке этого фундаментального труда. Согласие на претившую ему начальственную должность он дал не без колебаний, но перспектива такой масштабной работы увлекла его, и он перешел в ИМЛИ, хотя не прерывал чтения лекций в МОПИ. Понятно, что чуждый интриг и сплетен, Григорий Львович как человек науки едва ли интересовался подковерной борьбой вокруг еще не состоявшейся «Теории...». Хотя поначалу его восприняли надсмотрщика как навязанного сверху надсмотрщика для обуздания возможной крамолы.
В такой ситуации доказать коллективу свою состоятельность как ученого и руководителя проекта Григорию Львовичу было непросто. Впрочем, благодаря своей широкой эрудиции, страстной любви к литературе, доброжелательности - он все же, наконец, завоевал сердца молодых. Начал он с того, что опубликовал в стенгазете института программу предстоящего труда, вызвавшую живую полемику в среде филологов; а затем в обстоятельной статье «Историзм в теории литературы» («Вопросы литературы», 1959, № 3) наметил развернутый план работы над проектом.
С одной стороны, он выступил против тех, кто отрицал важность «типологических обобщений»; с другой — против отрицания исторического принципа изложения проблем литературной теории. По Абрамовичу, единственно плодотворным способом рассмотрения материала в теоретико-литературных исследованиях должен был стать историко-логический метод. Этому, кстати, была посвящена и его докторская диссертация, наконец-то защищенная в ИМЛИ в 1959 году. Исторический принцип был направлен своим остриём против недопустимости умозрительных схем, против всяческих релятивистских подходов.
Обращает на себя внимание написанная Абрамовичем концептуальная глава «Предмет и назначение искусства и литературы» в Кн.1 «Теории литературы»: «Основные проблемы в историческом освещении. Образ, метод, характер» (Ранее, в 1961 году, она вышла под авторством Григория отдельной брошюрой «По законам красоты (Предмет и назначение литературы)». М., 1961). Речь шла здесь о том, как на разных стадиях развития менялось представление о самом предмете литературы, о взаимоотношении искусства и действительности. От космогоний и теогоний древнего мира прослеживался путь к классической литературе нового времени, с ее эмоциональной возвышенностью, драматизацией, стремлением придать предмету разговора особую величественность. В результате достигался нужный эмоциональный отклик, состоявшийся из трёх ключевых элементов риторики, наряду с этосом (нравственным характером оратора) и логосом (логикой и аргументами).
Особенно показательна судьба русской классической литературы, менее чем за столетие прошедшей те пути развития, которые западноевропейские страны прошли за несколько веков. Русская литература проникла в такие глубины внутреннего мира человека, что своей всемирной восприимчивостью и отзывчивостью поднялась на величайшие вершины мирового искусства. В непрестанном развитии и росте его внутреннего содержания выступали главный предмет литературы — человек и человеческая жизнь. Двигалась история, и с каждой новой эпохой выступали новые люди, с новыми деяниями, мыслями, чувствами. Так важнейшие этапы развития человечества отражались во внутренних изменениях самого предмета литературы.
Трехтомная «Теория литературы» (Кн. 1–3. М., 1962–1965) стала явлением не только в советской, но и в мировой науке и культуре. Авторам, и Абрамовичу в том числе, удалось охарактеризовать особенности художественной литературы, выявить закономерности ее развития, опираясь на исторически-конкретное исследование литературного материала. Не претендуя на полноту охвата и изложения вопросов теории, они решали исследовательские задачи, а потому работу должно было рассматривать, прежде всего, как первоначальный поиск в области создания теории литературы на исторической основе.
Этот вдохновенный многолетний труд носил экспериментальный, новаторский характер, причем общность исходных положений отнюдь не исключала различных точек зрения по отдельным вопросам и различных соотношений между теоретическим и историческим. Первая книга содержала интереснейшие главы: «Художественный образ и действительность», «Внутренняя структура образа», «Образ и художественная правда», «Творческий метод и образ», «Развитие образного мышления в литературе», «Характеры и обстоятельства» и др.
Вторая книга была посвящена «Родам и жанрам литературы». Третья же книга заключала в себе «Стиль”. “Произведение”. “Литературное развитие» и, помимо основных авторов, содержала яркие работы Николая Гея (1923–2021), Натальи Драгомирецкой (1926–2011), Людмилы Киселёвой (1932–2026), Михаила Гиршмана (1937–2015) и др. Как точно сказал современный писатель Дмитрий Бак, перед читателем предстало здесь не литературоведение, а литературовидение, не столько схемы и измы, сколько “усмотрение движущих смыслов”.
Сложность состояла в том, что историческое понимание предмета теории литературы могло иметь различные методологические предпосылки. Абрамович проводил в жизнь историко-материалистическое понимание, что вызывало у иных молодых учеников Бахтина заметное неприятие. Потому, высоко ценя Григория Львовича за его ум, талант и человеческие качества, «младотеоретики» (как они себя называли) не желали подчиняться его, как им казалось, консерватизму и ретроградству в науке.
Что до Абрамовича, то, отдавая дань талантам молодых, он всячески пытался примирить их «фрондерство» с господствующими марксистскими постулатами. Но при этом он старался сделать это ненавязчиво и тонко, чтобы голос исследователя был услышан, и общая концепция не пострадала. Впрочем, и его отношение к Бахтину было весьма уважительным (он, кстати, принял его теорию «полифонического романа» Достоевского еще в 1930-е годы и с благоговением хранил две книги, подаренные ученым (с надписью «Григорию Львовичу… c глубоким уважением и самыми сердечными чувствами»), а впоследствии ссылался на них в своих научных трудах.
С другой стороны, институтское начальство настойчиво требовало от него как руководителя группы быть построже с «вольнодумцами» и постоянно пеняло ему за либерализм. Так что Абрамович, с его повышенным чувством ответственности, оказался меж двух огней.
Абрамович ушел из ИМЛИ с твердым намерением никогда более не начальствовать. Сделать это ученому такого уровня, как он, было очень непросто. В МОПИ, куда он вернулся, декан факультета Николай Кондрашов (1919-1995) грозился, что обяжет Абрамовича как коммуниста взять на себя руководство кафедрой русской литературы, однако получил такой категорический отказ, что вынужден был отступиться.
Другое дело — вдохновенное чтение лекций, научное руководство аспирантами и докторантами. Какого-нибудь неискушенного провинциала он радушно принимал дома, долгими часами просиживал с ним над рукописью, вникая в самую суть предмета. «Ты за свою жизнь написал, наверное, не меньше сотни диссертаций!» — шутила жена Екатерина Михайловна. И это едва ли сильное преувеличение: Абрамович мог пробудить научную мысль, дать направление исследованию, сформулировать неоспоримые выводы. Впрочем, он поддерживал и уже сложившихся ученых. К примеру, он был научным руководителем в будущем известного филолога Липецкого пединститута Семёна Ваймана (1924-2004), тогда автора монографий «Данте и проблема зарождения реализма» (1961), «Реализм как эстетический антипод религии: Этюды о поэтике Бокаччио» (1966).
Докторская диссертация Ваймана «Проблема теории реалистического метода, его формирования и современного развития» (1970) была написана под концептуальным «приглядом» Абрамовича. Или другой колоритный персонаж - Маргарита Мазель (1934–2016), которую Григорий Львович приобщил когда-то к творчеству Достоевского; под его руководством она написала несколько статей, в частности, о художественных особенностях рассказа «Кроткая» (1876). Мазель часто выступала перед широкой православной аудиторией с циклом видео-лекций о том, что «общение с миром Достоевского, с его героями — это настоящий пир души. Ткань душевная в тебе утончается, и совершенно нет чувства одиночества». Немало душевных сил отдал Абрамович поэту, переводчику и литературоведу Галине Принцевой (1948-2014), видному деятелю культуры, зав. кафедрой литературы Тувинского госуниверситета.
Что до непосредственных научных интересов, то Григорий Львович сосредотачился на исследованиях в области русской классической литературы XIX века. Рассматривая взгляды и произведения писателя в широком историко-культурном контексте, Абрамович в своих панорамных работах был всегда нов и концептуален. Так, в статье «Трагедийная тема в творчестве Лермонтова» (1964) он говорит о постижении связи между индивидуализмом и преступлением — от Лермонтова к Толстому, Достоевскому и Блоку. При этом исследователь проникал в психологию творчества поэта, обращая внимание на сравнение Демона с «отрывком тучи громовой», чернеющей в лазурной вышине.
Оказывается, еще в детские годы воображение Лермонтова поразил образ чернеющего облака, которое ассоциировалось у него с духовной бездомностью, как одним из решающих в его поэзии условий трагического. С этим образом сопрягались несчастные, обойденные дружбой или любовью «чудаки», «радужные мечтатели», перерождающиеся в индивидуалистов и становящиеся «страдающими эгоистами».
Тонкие наблюдения над художественным миром Гоголя находим в статьях Абрамовича о «Старосветским помещикам» (1956), о жанровой природе ранней идиллии «Ганц Кюхельгартен» (1968), об идее повести-сказки «Вий» (1971). Особенно интересна последняя работа, где философ Хома Брут рассматривается в ряду таких литературных протагонистов как Вальсингам в «Пире во время чумы» Пушкина, Андрий в «Тарасе Бульбе» Гоголя. А трагедия и гибель Хомы трактуются как судьба человека, выходящего за «круг» народного целого.
Непрерывный интерес к Достоевскому очевиден и в основополагающей работе Абрамовича «О природе и характере реализма Достоевского» (1959). Проследив связь мировоззрения и творчества писателя, он отметил, что такой большой художник, как Достоевский, создавал свои творения не вопреки своему мировоззрению, как было принято считать, а в результате борьбы реакционных и прогрессивных начал, и что эти прогрессивные стороны оказывались весьма существенными.
Примечательно, что Абрамович подготовил к печати и взял на себя научное редактирование докторской диссертации ученого профессора МОПИ Николая Чиркова (1908–1972). Этот ученый широкого творческого диапазона, помимо Достоевского, сосредоточился на творчестве Ромена Роллана, Августа Стринберга и др. Созданные им на основе диссертации Чиркова книги «О стиле Достоевского» (1964) и более полное издание - «О стиле Достоевского: Проблематика, идеи, образы» (1967) - стали новым словом отечественного “достоевсковедения”.
Отзывался Абрамович и на художественные произведения о Достоевском. Известна его рецензия на роман Николая Арденса «Ссыльный № 33» (1967), опубликованная в Ученых записках МГПИ. Здесь важно то, что он пытался всячески подчеркнуть значение Достоевского для советской культуры, подкрепив его непререкаемым в то время ленинским авторитетом (статья «Ленин о Достоевском», опубликованная уже после смерти Абрамовича, в 1984 году).
Говорят, что человек должен оставить на земле «чекан души своей». Таковым был для Григория учебник «Введение в литературоведение», куда он привносил результаты все новых и новых научных изысканий. Каждое издание выходило под грифом «исправленное и дополненное», и то была напряженная работа не только мысли, но и чувства. Последнее, 7-е издание вышло в свет в 1979 году и не устарело и в наши дни. Его продолжают рекомендовать студентам-гуманитариям как необходимое пособие по теории литературы.
При этом Григорий Львович никогда не пытался слыть всезнайкой и судить о предметах, ему неведомых, ссылаясь обыкновенно на бессмертного Козьму Пруткова: «Если ты не знаешь языка ирокезского, то знай, что всякое твое суждение о нем будет глупо». И мнением его дорожили, зная о его непредвзятости и беспристрастии. Достаточно сказать, что в течение двух сроков — восемь лет — он входил в состав Высшей аттестационной комиссии при Минвузе (на сей счет шутили, что Абрамович — «дежурный еврей» в ВАКе), был постоянным членом ученых комиссий при Министерствах просвещения СССР и РСФСР, редактором программ по «Введению в литературоведение», членом экспертных советов по истории и теории литературы МГУ и МОПИ. Кроме того, свыше четверти века он был бессменным руководителем преподавательского методологического семинара по эстетике в МОПИ.
Своеобычно сложилась научная жизнь Абрамовича в пору нового ректора МОПИ Василия Ноздрева (1910–1995). А ранее тот долгое время был секретарем парткома МГУ, где заручился поддержкой двух секретарей ЦК, стяжав славу борца с еврейским засильем в науке. Дело дошло до того, что ему удалось резко изменить состав студентов и аспирантов университета. С легкой руки Василия ряд ведущих физиков -Владимир Фок, Лев Ландау, Семён Хайкин и др. вынуждены были покинуть МГУ.
На заседании Ученого совета, не скупясь на детали, Ноздрев подробно рассказал о «нетерпимом положении в современной физике». Его не смутило даже то, что все евреи были заняты разработкой сверхсекретной ядерной проблемы. Всех он потребовал незамедлительно удалить из МГУ. Вновь и вновь Василий бил в набат, упрекая академическое начальство в близорукости и утверждал, что евреи не дремлют и стремятся занять «хлебные места» в науке. Тем не менее, лишившись высоких партийных покровителей, Василий уже не был переизбран первым партайгеноссе МГУ.
А в 1953 года Ноздрев был переведен в МОПИ, сначала в качестве проректора, а с 1960 года — и ректора института. Надо думать, здесь у Василия была, что называется, «своя рука владыка», и кадровую политику он вершил самостийно: евреев на руководящие посты не допускал. Тех же, кто работал в МОПИ задолго до него, не трогал, руководствуясь характерным принципом советского кадровика: «Старый лес — не рубить, новый — не сажать». Надо заметить, что Абрамович пришел в педвуз еще в начале 1930-х годов, так что его “лес” был «старым».
Характерный эпизод — во время юбилейного вечера института, куда были приглашены сотрудники с женами, Ноздрев выступил с торжественной речью, в которой упоминал всех замечательных профессоров вуза, а, когда стал перечислять словесников, услышал подсказки с мест: «Абрамович», «Абрамовича забыли». И только в самом конце, со скрежетом зубовным, он назвал неудобную фамилию. И тут в действие вступила неустрашимая Екатерина Михайловна, бросившаяся на защиту мужа. «Знаете, я учительница, — обратилась она к ректору, — и всегда за подсказку ставила двойку».
Ноздрев был взбешен и, отозвав Абрамовича в сторону, с плохо сдерживаемой яростью изрек: «Что это позволяет себе ваша жена? Я вас всех насквозь вижу!» Не вполне понятно, кого имел в виду ректор: евреев или подведомственных ему профессоров, только после этого эпизода он как ни странно, стал относиться к Григорию Львовичу менее предвзято. В бытность Ноздрева ректором Абрамович был награжден орденом Трудового Красного Знамени, медалью «За доблестный труд», значком «Отличник народного просвещения СССР». Правда, окончательно завоевать симпатии Ноздрева Григорий Львович так и не сумел.
Потому, надо думать, ректор рассудил за благо скрыть от него приглашение на Съезд славистов в Голландии в 1971 году, где главным пунктом повестки дня значился доклад Абрамовича об очередном издании учебнике «Введение в литературоведение» с последующим его широким обсуждением учеными коллегами Европы и Америки. Как потом стало известно, голландцам объявили, что докладчик болен и на съезд явиться не может. Стало быть, углядел Ноздрев в Григории Львовиче этакую «червоточинку», не позволявшую ему разрешить Абрамовичу представительствовать от СССР в этом «логове капитала».
Зато никто не помешал Абрамовичу принять участие во встрече с писательницей Бел Кауфман (1911-2014), внучкой почитаемого им с детства Шолома Алейхема, приехавшей в 1968 году из США в Москву по приглашению Союза писателей СССР. Ее оригинальный роман «Вверх по лестнице, ведущей вниз» (русский перевод 1967) о жизни американской школы был с интересом прочитан и высоко оценен советским читателем.
В ответ на восторженные слова Абрамовича о ее великом дедушке, первые произведения которого он читал еще в детстве, Кауфман, в свою очередь, призналась, что, оказывается, давно следит за работами Григория Львовича, и даже как преподаватель литературы, читала его «Введение в литературоведение» и нашла учебник превосходным. Интерес ее был вовсе не праздным: фамилию Абрамович носил большой друг и соратник ее деда, известный идишский писатель Менделе Мойхер-Сфорим (1835-1917) с его «грустной симфонией еврейской литературы»,. И ей не терпелось узнать, как живут в России, откуда эмигрировал когда-то ее знаменитый дед, эти современные «Абрамовичи». Спросила она, конечно, и об антисемитизме в СССР, посетовав, что в США отдельные проявления тоже иногда случаются. Что мог ответить коммунист Абрамович на встрече с американкой, да еще в присутствии «литературоведов в штатском»? Конечно же, нет. Решительное, категорическое «нет».
В качестве примера он привел свою судьбу, рассказав, как он, еврейский мальчик из провинциального городка, стал ученым. «Я счастлив своей страной, где все только благоприятствовало моему становлению и росту», — отчеканил он бойко, словно отвечал хорошо выученный урок. Как будто его восхождение к вершинам науки было сплошным победным маршем. А ведь добился Григорий успеха именно потому, что с первых шагов ему было отказано в равенстве; потому мир тоже стал для него полем мучительных преодолений.
Но не сказал Абрамович и того, что секрет его внешне столь завидной карьеры в том, что он всю жизнь пытался создать себя — ученого, учителя словесности, лектора, воина, — словом, человека во многих ипостасях. Что верил в людей и был добр к ним, и те отвечали ему тем же. Немного задумавшись, он все же прибавил: «Надо найти в себе человека, надо создать себя для людей!»
И прощание с Григорием Львовичем в 1979 году было теплым, многолюдным. Гражданская панихида проходила в переполненном актовом зале МОПИ. Все ораторы вспоминали труды и дни покойного литературоведа. Говорили много и разно, но неизменно с любовью и уважением. Он был ровесником XX века и вместе со страной прожил жизнь тревожную, яркую, интересную, став видным ученым современности. Через грозы и лихолетья он нес в себе неповторимый образ подвижника.
P. S. Григорий Львович Абрамович приходится автору этого текста дедом по материнской линии.
Комментарии
Небольшие огрехи замечательной статьи
Как обычно у г. Бердникова, познавательная статья со множеством интересных подробностей того непростого времени, когда происходила деятельность Григория Абрамовича.
Хочется, однако, указать на ряд фактических огрехов - не в связи с буквоедством, а для уточнения истины:
1. «Г.П. Уткин» - не одно из прозвищ литературного доносчика Эльсберга, а красноречивая подпись под статьей об этом персонаже в Литературной Энциклопедии.
2. Меня поразило упоминание армейской должности Григория Львовича - начштаба полка. Эту должность, особенно в последние годы войны, мог занимать только профессиональный или очень опытный военный, а никак не филолог. Отнюдь не умаляя ни заслуг Абрамовича, ни степени его участия в войне, замечу - он занимал должность пом. начштаба полка по учету. Должность эта - административная, и служил он отлично, о чем свидетельствуют его награды. Позднее он, судя по документам, некоторое время работал в политотделе. Я сам из военной семьи, и отношусь к таким деталям достаточно серьезно.
Помимо этого, при упоминании Кожинова неплохо было бы указать на одиозные, националистические и монархистские взгляды этого деятеля.
И последнее. По-видимому, уважаемый г-н Бердников не имел возможности детально отредактировать статью. В ее первой части имеется такая формулировка: «… был удостоен орденами Красной Звезды и Великой Отечественной войны».
Хочу подчеркнуть, что все вышесказанное никак не влияет на содержание статьи, показывающей, как незаурядный человек, хотя и отмеченный в СССР «5-м пунктом», добился больших успехов и прожил достойную жизнь.
Статья Л. Бердникова
С удовольствием прочел статью Л. Бердникова о Г. Л. Абрамовиче и познакомился с биографией этого незаурядного человека. Автор дает портрет ученого и человека, вобившегося признания во враждебной среде. Это было крайне трудно для чнловека с
5-й графой. И так же трудно было не запачкаться, отказавшись примкнуть к позорной травле нон комформизма. Статья достойна всяческих похвал.
меня это заинтриговало
Не совсем понял, что означает «круг народного целого», за который вышел Хома Брут, но меня это заинтриговало. Попробую поискать в интернете работы Абрамовича.
МОЙ ДЕД ГРИГОРИЙ АБРАМОВИЧ
БОЛЬШОЕ СПАСИБО АВТОРУ МАТЕРИАЛА ! БОЛЬШОЕ СПАСИБО !!!
ТЕКСТ КРУПНЫЙ , ЧИТАТЬ - НА ЛЮБИТЕЛЯ !
ЛЮБОМУ , МОГУ ПОРЕКОМЕНДОВАТЬ НАЧАТЬ С ПОСЛЕДНИХ 11 АБЗАЦЕВ !
ОНО ТОГО СТОИТ ! КАК РЕКОГНОСЦИРОВКА... ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК ПРОСТОЙ ЕВОРЕЙСКИЙ ПАРЕНЁК, ПРОЙДЯ ВОЙНУ, СТАЛ КРУПНЫМ УЧЁНЫМ РУССКОЙ СЛОВЕСНОСТИ, ГДЕ ДОЛГИЕ ГОДЫ ПРАВИЛ ИОСИФ ВИССАРИОНОВИЯ СО СВОИМИ " ОСНОВАМИ ЯЗЫКОЗНАНИЯ "
ДОСТАТОЧНО ПОДРОБНО И ЁМКО ОПИСАНА ЖИЗНЬ СРЕДЫ, ДЛЯ КОТОРОЙ ЛИТЕРАТУРА - "ХЛЕБ " !
РАД, ЧТО УДЕЛИЛ СТОЛЬКО ВРЕМЕНИ НА ЧИТКУ, РАД, ЧТО НЕ ОШИБСЯ ...
СПАСИБО АВТОРУ, ЗДОРОВЬЯ И УСПЕХОВ ВСЯЧЕСКИХ !
ОТТО.
Мой дед Григорий Абрамович
Замечательный, тонкий материал Льва Бердникова о его деде Григории Львовиче Абрамовиче, талантливом ученом и честном человеке - на фоне «времен», которые, как известно, « не выбирают». Не «спрямляя углов», Бердников показывает, как на всех этапах, на всех крутых поворотах, «когда свинцовые дожди лупили так по нашим спинам, что снисхождения не жди « (Б.Окуджава), Григорий Львович оставался приверженным избранному пути и любимому делу : исследованию русской словесности в ее теоретическом и прикладном аспекте. Его душа и литература, по счастью, нашли друг друга, еще более укрепив в нем врожденное благодродство и глубокую порядочность. Он также сумел передать эстафету своему внуку Льву Бердникову, яркому автору, ставшему видным специалистом в области российской истории и культуры. Большое спасибо!
Добавить комментарий