«Арест» и аресты Юрия Домбровского

Предисловие 2026

С Юрием Домбровским (1909–1978) мне довелось контактировать дважды: один раз очно; второй – заочно, через много лет после его смерти. 

В 1969 году, работая в серии ЖЗЛ, я, в качестве редактора-составителя, готовил к печати 7-й выпуск альманаха «Прометей». Перелистывая теперь этот том, не устаю изумляться широчайшим спектром материалов, которые удалось в нем поместить. 

c0ae31ed40302b3beb39543c751eed4a.jpg

«Гвоздевым» в альманахе, безусловно, было произведение Марины Цветаевой «Наталья Гончарова» -- о выдающемся художнике-авангардисте первой волны эмиграции, правнучке жены Пушкина, Натальи Гончаровой Первой. Написано оно было во Франции в 1929 году. Невозможно определить жанр этой прозы поэта: не биографическая повесть, не статья по искусствоведению, не мемуары и даже не проза в общепринятом смысле. Для меня это исповедь Марины Цветаевой, выраженная через ее понимание личности Натальи Гончаровой, ее искусства и ее судьбы. 

Открывает № 7 альманах эссе «Прометей – друг человечества». Автором указан Л. Жуковский. Теперь можно сказать, что это был разовый псевдоним Льва Зиновьевича Копелева – известного германиста, боевого офицера в годы войны, прототипа главного персонажа романа А.И. Солженицына «В круге первом». Копелев активно выступал против позорного судилища над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, после чего его имя попало в черный список, так что ни одной строчки под его именем не могло быть напечатано. Мой шеф Юрий Коротков заказал ему статью для «Прометея», которую мы напечатали под псевдонимом: то был способ немножко его подкормить. 

В альманахе много других интересных произведений, достойное место в нем занимает и рассказ Юрия Домбровского «Арест» (стр. 394–399). 

Действие рассказа происходит в январе 1826 года, на Кавказе, в крепости «Грозный», где находился штаб армии генерала А.П. Ермолова -- наместника российского императора на Кавказе. Ему доставляют депешу из Санкт-Петербурга с требованием немедленно арестовать и отправить в столицу А.С. Грибоедова, служившего при его штабе. Обоим понятно, что арест связан с восстанием Декабристов, происшедшем в Питере месяцем раньше, о чем до них дошли не совсем ясные слухи. 

Общение с автором у меня было таким же коротким, как название его рассказа. Передавая мне рукопись, Юрий Осипович был немногословен. Я тоже мало что мог ему сказать до прочтения рукописи, так что разговор длился не больше пяти минут. 

Прочитав рассказ, я убедился, что он хорошо написан: события и люди 150-летней давности обрисованы живо и убедительно. Понятен был и подтекст рассказа, но нам предстояло еще получить разрешение цензуры, так что этого подтекста лучше было не заметить.

Я позвонил Юрию Осиповичу и сказал, что вопросов к нему у меня нет, рассказ принят, включен в 7-й том «Прометея». 

Наша вторая встреча, заочная, была в Вашингтоне в 1996 году. Писателя давно уже не было в живых, но его произведения продолжали жить. Роман «Факультет ненужных вещей» был издан в английском переводе, и газета «Вашингтон Таймс» предложила мне написать на него рецензию. Я, конечно, с готовностью согласился.

Газетной вырезки у меня нет или я ее еще не нашел, но есть машинописная копия рецензии, представленной в редакцию. 

Моим первоначальным намерением было сначала поместить здесь рассказ Юрия Домбровского «Арест», а следом мою рецензию на роман «Факультет ненужных вещей». Но потом я решил поменять их местами, ибо такая перемена мест позволит читателям лучше понять второй смысл рассказа, в котором воскрешается эпизод, имевший место во времена давно поверженного царизма, но вызывает ассоциации с тем, что творилась в «самой передовой стране победившего социализма». 

Остается добавить, что и сейчас, когда «победивший социализм» давно канул в Лету, рассказ «Арест», как и другие произведения Юрия Домбровского, остаются не менее актуальными. 

С.Р., август 2026.

 * * *

Семен Резник

Преступление и наказание 

в контексте сталинизма

О книге FACULTY OF UNUSEFUL KNOWLEDGE by Yury Dombrovsky

Harvill/HarperCollins World, 1996, 546 pp.

Предав Иисуса Христа, Иуда Искариот подвергся столь сильным душевным терзаниям, что не смог с ними совладать и повесился. 

Такое наказание он понес за свое преступление. 

Но был ли Иуда единственным из сподвижников Иисуса, который его предал?

- Нет! – говорит Андрей Куторга, один из персонажей романа Юрия Домбровского «Факультет ненужных вещей».

Он полагает, что был, как минимум, еще один сподвижник Иисуса, который на него донес, дал показания против него, чем способствовал вынесению смертного приговора и распятию его на кресте. В отличие от Иуды, этот второй предатель действовал осмотрительно и не понес никакого наказания. Его имя до сих пор неизвестно. Вполне возможно, что он был хорошим семьянином, что у него были любимые и любящие дети. Весьма вероятно, что он пользовался уважением в обществе и не испытывал никаких угрызений совести. 

Андрей Куторга представлен в романе Юрия Домбровского высоко образованным теологом. До революции он был архиепископом, под властью большевиков подвергался гонениям. В 1937 году, когда происходит действие романа, Куторга отбывает ссылку в Алма-Ате. 

Он давно спившийся алкоголик. Пьет водку с другим ссыльным, молодым археологом Владимиром Корниловым, заводит с ним задушевные беседы на самые разные темы: философские, исторические, политические… 

Откровенно высказывая свои взгляды, Куторга не догадывается о том, что его собеседник завербован НКВД и имеет секретное задание: следить за ним и доносить обо всех его словах, делах и настроениях. 

Проникшись добрым чувством к своему незадачливому собутыльнику, Корнилов не хочет его окончательно погубить и потому пишет в своих секретных отчетах, что Куторга никакой не антисоветчик; что он вполне лоялен к власти, совершенно не интересуется политикой и никогда о ней не говорит. 

Владимиру Корнилову невдомек, что Андрей Куторга – тоже завербованный агент НКВД. Он тоже пишет доносы на своего собутыльника и при этом нисколько его не щадит. Приводит в своих доносах его язвительные высказывания о самом товарище Сталине.

Когда тайное становится явным, Корнилов осознает, что попал в западню. Он не может пересилить обуявшего его страха и мистически умирает – без видимых внешних причин. 

Тогда как Андрей Куторга, этот «второй предатель», продолжает жить в мире и согласии со своей ничем не потревоженной совестью… 

Dombrovskiy_UO.jpg

Юрия Домбровского можно считать своего рода рекордсменом среди советских писателей, которые прошли через ад сталинских тюрем и лагерей, но выжили и затем смогли написать о том, что им довелось пережить. 

Впервые Домбровский был арестован еще студентом, в 1932 году, после чего был сослан в Алма-Ату. Там он снова был арестован в 1937-м, то есть на пике Большого Террора. 

Как главный герой его романа Григорий Зубин, Домбровский несколько месяцев просидел в следственной тюрьме, где подвергался физическим и моральным пыткам, жестоким избиениям, не раз попадал в карцер, объявлял голодовки. Ни в чем не признался, и его выпустили. 

В 1939 году Домбровского арестовали в третий раз. Он был приговорен к восьми годам лагерей, отбывал срок на Колыме, то есть на самом жутком из «островов» ГУЛАГа. Полуживой и парализованный, он был досрочно выпущен в 1943 году.

А в 1949-м, в разгар кампании по «разоблачению безродных космополитов», был арестован в четвертый раз.

Освобожден в 1955 году. В 1956-м, когда велась хрущевская кампания против «беззаконий периода культа личности», был полностью реабилитирован. 

Роман «Факультет ненужных вещей» писатель закончил в 1975 году. Так как издать в СССР его было невозможно, Домбровский переправил рукопись заграницу. Три года спустя, в 1978-м, роман вышел в «тамиздате» (как тогда говорили), во Франции. 

После позорного дела Синявского и Даниэля, затевать судебное дело Домбровского власти не решились. С ним расправились другим путем. Какие-то хулиганы, скорее всего, по заданию КГБ, напали на Юрия Домбровского в фойе Центрального Дома Литераторов и избили почти до смерти. Через два месяца он скончался в больнице от внутреннего кровоизлияния... Похоже, что место избиения было выбрано не случайно: то был урок и для других потенциальных авторов «тамиздата». 

Роман Домбровского «Факультет ненужных вещей» резко отличается от остальной «лагерной» литературы. Если Александр Солженицын, Евгения Гинзбург, Варлам Шаламов рельефно отображали быт сталинских тюрем и лагерей, то в произведениях Домбровского доминирует не БЫТ, а БИТИЕ, при котором такие понятия, как совесть, порядочность, человечность, сочувствие, доброта становятся «ненужными вещами». 

Домбровский мастер контрастов. Прошлое и настоящее, любовь и ненависть, преданность и предательство, свобода и рабство сталкиваются между собой почти в каждой главе, усиливая драматизм и выразительность повествования. 

Как отметил в своем предисловии переводчик романа Алан Майерс, «важной особенностью “Факультета ненужных вещей” является повышенное внимание автора к историческому прошлому… Этим он подчеркивает и универсализирует фундаментальный смысл моральных ценностей». 

К этому я хотел бы добавить, что в романе Домбровского текущие события (1937 года) предстают не только в историческом, но и в философском контексте. Почти каждая глава и каждый короткий эпизод не только повествует о том, что происходит, но символически говорит о чем-то более общем и важном. В художественном и философском поиске невидимой и не всегда существующей связи между преступлением и наказанием автор углубляется в суть человеческой природы, как археолог, ведущий раскопки в поисках артефактов древней цивилизации. 

Юрий Домбровский не дает готовых ответов, однако задаваемые им вопросы – это самые важные вопросы человеческого бытия. 

* * *

Picture1532.jpg

Юрий Домбровский

АРЕСТ 

(«Прометей» № 7, 1969, стр. 394–399)

 Вскоре же после получения на Кавказе первых известий о декабрьских событиях в Петербурге в крепости Грозный арестовали и Грибоедова.

 В комнатах наместнического дома в ту пору уже было порядком темно, и в залах пришлось зажечь свечи.

 Ермолов, большой, желтый, слегка одутловатый, сидел за ломберным столом и раскладывал новый пасьянс. Карты были цветастые, блестящие и, разбросанные по столу, они походили на перья райской птицы.

Рядом стояла свита.

 - Эту вот сюда, эту сюда, - методично говорил Ермолов и вдруг задумался

с картой в руке. - А эту вот... - Он озабоченно смотрел на пасьянс.

 Грибоедов сзади с трубкой во рту разглядывал его руки. Почему-то всегда

случалось так, что когда он смотрел на наместника, больше всего ему

запоминались именно его руки с белыми, тонкими, покрытыми рыжеватой шерстью пальцами.

 - Ну, а вот эту... - беспокойно повторил Ермолов, обернулся, чтобы

поискать взгляд Грибоедова. - Куда же эту-то девать? Червонную даму-то куда? Нет, видно, я чего-то тут напутал! Александр Сергеевич, а Александр

Сергеевич?

 Вот в это время и доложили ему о приезде фельдъегеря с секретным

пакетом от военного министра.

  - Так пускай он проходит сюда, - громоздко зашевелился в кресле

Ермолов. - Из Петербурга? Сейчас же пусть идет сюда.

 И он снова стал рассматривать карты.

 - Ну, а где же я все-таки тут напутал? - спросил он раздумчиво.

 Полминуты еще, упрямо наклонив голову, он смотрел на карты, а потом с

досадой бросил колоду, и она легко рассыпалась по столу.

 Фельдъегерь подходил к нему чеканной военной поступью. Не доходя шага три до наместника, он вдруг остановился, резко, отточенным, острым движением отдал честь, потом так же резко, четко и отчетливо полез в черную фельдъегерскую сумку на поясе, выхватил двумя пальцами тонкий пергаментный конверт и, сделав еще шаг, на вытянутой руке протянул его наместнику. Ермолов взял пакет, обернулся, посмотрел черные сургучные печати и быстро разорвал конверт наискось.

 Грибоедов по-прежнему стоял сзади него, только трубку изо рта вынул.

Текст бумаги ему был виден ясно. Его собственная фамилия вдруг бросилась ему в глаза. Написанная незнакомым писарским почерком, она показалась ему чужой и к нему вовсе не относящейся. Тогда он слегка приблизил голову к руке наместника, сощурил близорукие глаза и прочел первые две строчки:

 "Прошу Ваше Высокопревосходительство приказать немедленно взять под

арест служащего при Вас чиновника Грибоедова со всеми принадлежащими ему бумагами".

 Это было так разительно, что он даже не испугался. Конечно, этого

приходилось ждать. И все-таки все это он представлял себе совсем иначе. С

секунду простоял он неподвижно, чувствуя, как у него заломило под ногтями и пересеклось дыхание, потом быстро взглянул на Ермолова. А тот уже кончил читать, аккуратно сложил бумагу вчетверо, не торопясь сунул ее в конверт, конверт положил в карман.

 - Ну, так, - сказал он, обращаясь к фельдъегерю. - А доехали как? В

дороге были долго?

 Фельдъегерь начал что-то рассказывать, и Грибоедов, как при свете

молнии, вдруг очень точно и ясно увидел его. Заметил, что он молод и вместе

с тем не по летам плешив, худощав, с длинным носом и оттопыренными

негритянскими губами. Под левой бровью белел длинный шрам.

 "Били его, что ли..." - подумал Грибоедов тускло. Ответ фельдъегеря он

не слышал.

 - Нет, это недолго, - раздался впереди него голос Ермолова. - Две недели - это совсем по-нашему недолго. Ну, ладно. Коли, говорите, не устали, 

расскажите нам, что же произошло в Петербурге.

 Ничто не дрогнуло на его одутловатом лице, и даже глаза остались

неподвижными и далекими. Правда, он сейчас же соскользнул взглядом мимо, наклонился к столу и начал собирать карты. Только собирал он их, пожалуй, слишком долго.

 Фельдъегерь о чем-то рассказывал.

 Грибоедов отошел от наместника, сел на кресло и положил руки на

подлокотники. Потом сейчас же вскочил.

 "Немедленно взять под арест служащего при Вас чиновника Грибоедова со

всеми принадлежащими ему бумагами", - последние слова, на которые он не

обратил сперва было внимания, сейчас снова всплыли в его памяти. Да, да, бумаги! Вот что главное - суметь уничтожить бумаги. Как он был глуп, ах, как

он был глуп, что не подумал об этом раньше.

 Он стоял, вытянувшись у стены, и усмехался.

 И вдруг до него опять дошел голос фельдъегеря:

 - Якубович, ранее разжалованный приказом Его Императорского Величества в солдаты, ходил по площади от одной стороны к другой и предлагал свою помощь государю. После он был тоже арестован, так как оказался злоумышленником.

 - Бывший чиновник архива министерства иностранных дел Кюхельбекер с заряженным пистолетом искал повсюду Его Императорское Высочество великого князя Михаила Павловича.

 - Вы слышали, господа? Кюхельбекер! - охнул Ермолов так громко и искренне, что Грибоедов опять усмехнулся. - Это ведь наш Вильгельм Карлович. Он же у меня в канцелярии лет пять тому назад работал. Вы помните его, господа?

 Он стал было с креслом поворачиваться к Грибоедову, но вдруг дотронулся до подлокотников и вскочил так быстро и легко, что под ним забушевали пружины.

 - Ну, спасибо за рассказ, - сказал он любезно и величественно, - спасибо, голубчик. Очень хорошо все рассказали. Вы, чай, устали с дороги, так я вас больше и не держу, а вот вы, господа, - он обернулся к свите, - вечером прошу пожаловать ко мне на обед.

Он пошел из комнаты и, проходя мимо Грибоедова, не задерживаясь, показал глазами на дверь.

 - Так вот, господа, милости прошу всех ко мне сегодня на обед, - повторил он с порога и вышел из комнаты.

  Друг перед другом они стояли в маленькой, узкой комнате, такой маленькой и такой узкой, что в ней умещалась только одна жесткая деревянная кровать (верно; тут спал кто-то из прислуги) да табурет из некрашеного дерева. Ермолов говорил:

 - Ну, вот и допрыгались, сударь мой, и допрыгались. Сказано вот: "со всеми принадлежащими ему бумагами". Чего, хорошо разве? А ведь я знаю, какие у вас там бумаги.

 Грибоедов стоял перед ним по-прежнему прямой и неподвижный, чем-то неуловимо напоминая Робеспьера. Страха уже не было. Стойкое, спокойноечувство безнадежности охватывало его целиком. Он усмехался, глядя на Ермолова.

 - Двум смертям не бывать, Алексей Петрович, - ответил он устало, называя Ермолова по имени и отчеству, как всегда, когда они были только вдвоем.

 - Ага, вот-вот! - чему-то неожиданно обрадовался Ермолов. - Уже и о смерти заговорили. Двум смертям! - Он фыркнул, как рассердившийся кот. - Подумаешь, четыре поэта - вы, Саша Одоевский да Вильгельм Карлович, да еще Рылеев начали бунт противу всего государственного быта Российской империи.

- Эх, - он с омерзением сплюнул, - со-чини-те-ли! Разве этак такие дела делаются? А теперь вот: "одной не миновать".

 Он сердито прошелся по комнате (а в ней-то всего было два шага) и снова остановился перед Грибоедовым. А тот очень медленно снял стекла, протер их кусочком кожи (это заняло у него с полминуты), снова надел их и полез в карман за трубкой.

 - Двум смертям! - сердито повторил Ермолов, иронически смотря на него.

- Смертям! Рано, рано, сударь, о смерти думаете! Под пулями стоять научился, а вот когда... - он не окончил и сердито махнул рукой с рыжеватыми пальцами.

- Смертям! - фыркнул он и полез в карман за пакетом. - Ты видишь, что мне Чернышев-то пишет: "взять со всеми бумагами". Бу-ма-га-ми! Ведь вот оно что. Ну, так слушай: я тебе могу дать не более двух часов или даже того менее на сборы. А после этого, не обессудь, приду арестовывать со всей сворой. Так ты приготовься. - Он помолчал и спросил: - Слышишь?

 - Слышу, Алексей Петрович, - тихо ответил Грибоедов. Вынул из кармана трубку, повертел в руках и опять сунул в карман. - Слышу.

 - Иди! - скомандовал отрывисто, как на плацу, Ермолов. - Торопись! Видишь, уже смеркается.

 Грибоедов пошел, и тут Ермолов окликнул его снова.

 - Стой, слушай, - сказал он каким-то совершенно новым тоном, таким, какого Грибоедов никогда от него не слышал. - Ты иди там, почистись хорошенько, а о прочем не беспокойся. Здесь они, - он ткнул на дверь, -ничем у меня не поживятся. Не на такого напали! Я тебе аттестат дам наипохвальнейший, а если кого сюда о тебе пришлют разведывать, так ты сам знаешь, все через мои руки проходит. Так, что ли?

 - Так, Алексей Петрович, - тихо ответил Грибоедов.

 - Ну вот. А голову-то не вешай, не вешай. Не надо голову-то вешать. Я, брат, сам при Павле в ссылках побывал. А вот видишь, - он слегка пожал плечами с генеральскими погонами. - Ничего еще не видно! Они там, в Санкт-Петербурге, от страха все с ума сошли. Ну и хватают всех без разбору.

Не чаю, чтоб ты чего-нибудь особого наболтал или - того паче - наделал. А все остальное чепуха! Как пристали, так и отстанут. На следствии-то не болтай и никому не верь. Они одно слово сказали, десять соврали. Ихнее дело такое. Ну, да ты и сам знаешь. Ученого учить... есть такая пословица, - он положил ему руку на плечо. - Обнимемся, что ли, на прощанье? - спросил грубо и конфузливо.

 Он взял Грибоедова обеими ладонями за виски, поглядел ему в глаза и несколько раз крепко, по-солдатски, поцеловал в самые губы. Потом резко ладонью оттолкнул его голову.

 - Ну, иди, иди, - сказал он торопливо, с трудом переводя жесткое дыхание. - Иди, делай, что тебе надо. - И, не удержавшись, добавил: - Рес-пу-бли-ка-нец. 

 Грибоедов сидел на полу над чемоданом и жег бумаги. Его казачок

Александр Грибов стоял рядом. Дверь комнаты они не заперли. Кроме Грибоедова, здесь квартировало еще пять или шесть человек из свиты, но он не боялся, что им помешают. Конечно, старик не отпустит от себя никого весь вечер. Грибоедов вытащил из чемодана большую синюю тетрадь, со всех сторон исписанную незнакомым ему почерком, - сборник стихотворений вольнолюбивых, - слегка перелистал ее и сунул в огонь.

 Пламя охватило рукопись всю сразу, и она зашумела, как ветвь под ветром.

 И на торжественной могиле

 Горит без надписи кинжал, - 

вспомнил он неожиданно для самого себя.

 - Что-с? - спросил Сашка Грибов с пола.

 - Ничего, - недовольно ответил ему Грибоедов. - А чего ты тут расселся,как лягушка? Смотри, вон пепел из печи на пол падает.

 - Никак нет-с, - сказал Сашка беззаботно и принялся сгребать его с пола прямо ладонями.

 Стоя над огнем, Грибоедов думал.

 "...Рылеев, Кюхельбекер, Одоевский, Якубович, а кто еще? Может быть, Пушкин? Странно, однако, что Уклонский (так, кажется, зовут этого лысача) не

назвал его фамилии. А вот Кюхля-то, Кюхля-то... - Грибоедов усмехнулся. – И тут ведь остался верен себе. Как это рассказывали: выбежал на площадь во всем штатском, без шубы, в каком-то лапсердачке да еще, кажется, в мягкой шляпе с загнутыми краями - это в декабре-то месяце! - и стрелял в великого

князя. Или нет, не стрелял, только хотел стрелять, в дуло набился снег, так, что ли, рассказывал Уклонский? А вот Каховский, тот выстрелил в петербургского генерал-губернатора, когда тот подскакал к мятежникам, и убил его. Лошадь пронесла по Сенатской площади его мотающееся в седле тело. Что теперь сделают с ним и с Кюхлей? А с Рылеевым, с Сашей Одоевским?"

 А с ним что?

 Вот он сидит на полу с Сашкой Грибовым, жжет бумаги и ждет, когда за ним придут.

 - Сашка, что ж ты смотришь, тетеря? - сказал он сердито и подбросил ногой пачку. - Кидай, кидай их в огонь!

 Пламя охватило всю кипу и бурно листало страницы. Он стиснул голову.

Голова у него слегка кружилась. Он чувствовал себя, как после стакана хорошего вина.

 Сашка пугливо смотрел на него.

 - Ничего, ничего, Сашенька, - сказал Грибоедов, - ничего, милый. Твое дело нехитрое: знай, подкладывай. - Он выхватил из чемодана рукопись,

просмотрел ее, и рука его задержалась с секунду над огнем. - В огонь, в огонь все!

 "Что не берет железо, то берет огонь", - так учили его в детстве. Пусть горит и эта тетрадь, недописанная трагедия о 1812 годе. Он встал с пола,

отряхнулся всем телом и зашагал по комнате. Сашка на корточках сидел около печки и перемешивал пепел. Желтые отблески плясали по его лицу.

 И внезапно он всхлипнул. Грибоедов обернулся к нему. Сашка плакал. Крупная слеза стыдливо и медленно ползла по его щеке.

 Грибоедов подошел и поверх стекол заглянул ему в лицо.  - Что это ты, Александр? - спросил он озадаченно.

 - Ничего-с, - грубым голосом ответил Сашка, отвернулся от Грибоедова и

вдруг не выдержал: - Как же-с, Александр Сергеевич? Писали, писали, ночи при огне сидели, и все вот куды! - он кивнул головой на пылающую печку.

 Грибоедов сверху вниз посмотрел на его лицо.

 - Ничего, Сашенька, - сказал он медленно, подыскивая слова. - Пусть горят. Вот, видишь ли, Саша, есть такая птица. То есть, я говорю, в сказке

есть такая птица...

 Ему вдруг ужасно захотелось рассказать Сашке о Фениксе - чудесной птице, которая сжигает сама себя, чтоб потом опять молодой и сильной

возродиться из пепла, но он сейчас же подумал, что, пожалуй, не подберет подходящих слов, усмехнулся и ничего не сказал больше.

 - А что нам эта птица? - сказал натужено Сашка с пола. - Нам эта птица вовсе ни к чему-с даже. Грех вам, Александр Сергеевич, так со мной разговаривать. Ведь не маленький. Вот сколько с вами езжу. Маменька-то, маменька-то что скажут, - продолжал он, размазывая слезы кулаками.

 Грибоедов сморщился, как от зубной боли и, стараясь больше не слушать ничего, что говорит ему Сашка, и ни о чем не думать, сунул в печку все, что осталось на полу, и пошел в угол.

 - А меня увезут, Сашенька, - сказал он оттуда.

 - Мы это понимаем, Александр Сергеевич, - ответил Сашка и вдруг ожесточенно зачастил: - Вот вас остерегали хорошие господа не водиться с этим хлебопекарем (так Сашка за глаза называл Кюхельбекера), вы не слушались, а вот теперь, ну что же, очень просто: и увезут, и посадят. Вон

про Питер небось какие страсти рассказывают: из пушек по людям палили. Ведь это что такое!

 - Ты прибери, Сашенька, комнату, - сказал миролюбиво Грибоедов из угла.

- Сейчас они... - он вынул часы и посмотрел на них, ему оставалось минут пять-десять, не больше, - сейчас они придут.

 Он подошел к окну и прильнул к нему лицом. Прикосновение чистого холодного стекла было как глоток ключевой воды.

 Горы стояли за окном синие и далекие. Воздух был лиловым и густым.

Кусты, деревья, большие круглые камни около дома казались погруженными в него, как в густой сироп. Где-то вдалеке на склоне неподвижно стояло два тусклых желтых пятна.

 Горели костры.

 Грибоедов вздохнул и провел рукой по волосам.

 В дверь постучали, сначала тихо, одним пальцем, а потом, секунду спустя, еще раз, уже громко и требовательно.

 - Войдите, - сказал громко и спокойно Грибоедов, не отходя от окна.

 Вошел знакомый офицер Мищенко с бумагой в руках, и позади него два солдата с примкнутыми штыками.

 Грибоедов стоял, не двигаясь, и ждал, когда он заговорит.

ЕРМОЛОВ - ДИБИЧУ

  Имею честь препроводить господина Грибоедова к Вашему

превосходительству. Он взят таким образом, что не мог истребить находящихся бумаг, но таковых при нем не найдено, кроме весьма немногих, кои при сем препровождаются.

 28 генваря 1826 года. 

* * *

Picture26531.jpg

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

В начале 1990-х годов, когда Россия освободилась от оков большевистской цензуры, в Москве было издано «Собрание сочинений» Юрия Домбровского в шести томах (Изд-во «Терра»). Рассказ «Арест» помещен в первом томе. В кратком комментарии вдова писателя К. Турумова-Домбровская педантично указала, что впервые рассказ был опубликован в альманахе "Прометей" в 1969 году.